Сайт Геннадия Мирошниченко

genmir2@yandex.ru или poetbrat@yandex.ru

Навигация в наших сайтах осуществляется через тематическое меню:

Общее содержание ресурсов Геннадия Мира

Содержание Портала genmir.ru * Текущие новости

Содержание литературных страниц ресурсов Геннадия Мира

Содержание сайта Поэты Клуба "Поэтическое братство-2006"

 

Поэты клуба "Поэтическое братство"

Поиск


В Google

В genmir.ru

* Доска Объявлений

* История Клуба «Поэтическое братство»

*  Бог и поэзия

О счастье и поэзии

От издателя альманаха "Поэтическое братство - 2006"

*  Проза

* Правила оформления рукописей 

* Наша музыка

* Победители наших Конкурсов

 

* Наши Конкурсы, Проекты, журналы и альманахи

 

* Содержание наших литературных Конкурсов и Проектов. Книги как результат

 

* Мы готовы создать Вам сайт в составе нашего ресурса в разделе Поэзия или в разделе Проза

Служебные страницы:

* Рассылки новостей ресурсов Геннадия Мира

* Погода и курс валют

* Пожертвования

* Ссылки

* Наши кнопки

* RSS - новости

* "Критериальность" в портале ВОЗ

* RSS Портала ВОЗ

* Статьи Г. Мира во Всероссийский Гражданский Конгресс и Civitas

Поэзия Оксаны Алакшиной

 *  Семь стихотворений Из сборника стихов "Моя книжка"

Из сборника стихов "Моя книжка"

Январь

 

Голоса и огни под шалью

тишины бездыханно тлели.

Беспризорные прутья, ежась,

вязкий запах в снегах укрыли.

Разметавшись развязно, вьюга

белый пух катала уныло

и небрежно в слепом тумане

непокорную ветвь крошила.

И лишь ель одна глазом мутным

уходила куда-то немо…

И в досаде взметнувшись, вьюга

на нее волной покатила –

Лед дыханья хлестнул тело,

утопив в дрожании пыли,

и бессвязным воем по иглам

растревожено эхо ходило. –

 

Корни ели давно остыли –

тогда все ожидали чуда,

И не силой вьюги, а стали,

разлучили ее с землею.

А когда тосковать стали,

как, давясь, мишуру ели,

дети дерево отыскали

и поставили в стылом поле.

И тянули улыбки снова,

хороводы вокруг водили.

Они просто веселы были,

они просто как все шутили.

 

 

Февраль

 

Недоношенный сын из подола зимы

безымянно сползал в неуютность дорог

и сидел пеленой на спине городов,

и смущенно ласкал мозаичных людей.

А когда кисть руки бороздила пейзаж,

черно-белая боль трепетала в костях.

Штукатурка с небес забивалась в глаза,

торопя каблуки под железный навес.

Возмужав, он узнал о касаньи беды

и метался в бреду от видений воды,

Просочившись в дома, он неистово выл,

как подслушивал мысль предвкушенья весны.

И на выдохе жизнь – он растягивал ртуть

и метелью хрипел, свистом тело садня.

Оборвавшийся крик рассекали лучи,

и въедались снега в поры дряблой земли,

и лежали они ржавой ватой во сне,

а на утро их стон захлебнулся в реке.

 

 

* * *

Скупая сиротливая зима…

Кто скажет: «Онеменье ей к лицу»,

повержен будет хохотом смычка

проталин, разорвавших тишину

и устремивших свой неутомимый взор

на матовую бледность февраля.

От ярости такой оторопев,

исчезнут надоевшие снега,

откроется земли дородной стыд,

едва ли признающей дерзость дня.

 

 

Март

 

Февраль страдает от комплекса незначительности,

видя, что им пренебрегают,

и силы положены на вызов ощущения марта

и коллективной беззаботности.

Многие даже пытаются обрадоваться.

Проснувшаяся муха с энтузиазмом бьется оземь –

то ли в солидарном приступе нетерпения

или заводясь на восторг.

Зима, не вынеся лишних подробностей,

отступает.

И дети облепляют ручьи, как-будто это с ними впервые.

Всеобщее благодушие уже настораживает,

но по канонам весны

надо принять

оцепенение радости.

 

 

* * *

Март водил меня играть со светом, так как дома было темновато.

И любила я себя от лени, беззаботность в безрассудности купая.

Я терялась в разности манящей, и домой совсем я не хотела.

Не заметила, как я себя забыла, где-то ненадолго потеряла.

Может, в недрах у апреля неустанность, а в пыли дорог одна безмолвность.

Я не чувствую в апреле силы, потому что за спиной безлюдность.

А движение природы осторожно: солнца свет и ветра вой с оглядкой.

Не от злости окружают тени, отшелушивая ветхость чувства.

Беззастенчивые краски марта могут обернуться пеплом.

Если встречу в доме безучастность, страшно будет, пусто, стыло, серо.

А сам-то март путается, ныряя в прошлогодний хлам.

Короче говоря, он не готов.

Но так как помимо всего прочего

на земле расположены кошки, сено и солнце,

все по-прежнему упиваются радостью.

 

 

* * *

Снова я к сараю приближаюсь,

и из затхлости струится леность –

как идет сараю эта давность.

Рядом листья, мусор и истома,

вдавленные в землю прутья.

Я вдыхаю запах дыма, сена.

Я стою и лучше, чтоб молчала.

Просто буду рядом, я чужая.

 

 

Май

 

Я не хочу идти копать –

задумаю я помечтать.

Я помещу себя в саду

и в листья жадно упаду,

где паутина будет спать

и нос с ушами щекотать.

На наш заброшеннейший сад

неоднократно падал взгляд

соседа – он был очень зол,

что одуванчик там расцвел,

что за травой не видно нас,

когда он пьет совсем не квас

и что мы плещемся в воде,

когда он в мыслях о труде,

что говорим мы не о том,

когда он строит лучший дом,

что наша жизнь скучна, праздна,

заборов новых лишена,

азарта нет совсем у нас,

соревнованья пыл угас. –

Так это, друг, чтоб нас коря,

ты понял, что прожил не зря.

А за забором там и тут

печальные глаза плывут.

 

 

* * *

Осмелясь распахнуть окно, когда последний крик смолкает,

я тайно выведать хочу, кто ночь холодную вдыхает:

(я отступаю – тень моя в костюмах городских играет).

Огни домов, резвясь, язвя, лукавой искоркой мелькая,

сбивают с толку, хохоча, и засыпают, умолкая.

В одном окне цветы грустят, дневную славу вспоминая,

сейчас с понурой головой пробелом красок угасая.

Ночь, не обманывай себя, ты жизнь ничью не отнимаешь.

И стены чувствуют тепло, когда по камням ты стекаешь.

И вот рассвет – закрыть окно – но это больше не спасает,

мне колкий воздух режет грудь, а сзади город сонный тает.

 

 

Радость

 

Радость – поток;

живет, трепещет,

бездонно летит –

показалось…

Затихло, угасло.

 

 

Грусть

 

Вялая смена мгновений

в пелене проплывает.

Тускло… Затихаю и –

медленно слезы текут…

Сонно. Серо.

 

 

* * *

Из баллончика не мусс – облака

давит небожитель свысока.

Кувыркается в пене божок

и трубит в свой небесный рожок.

Он устройство подсмотрел у людей,

попугать он их решил – ах, злодей!

Вот летит самолет – эй, куда?

Улыбается, язвит борода.

В белый плен попал самолет,

и не видит ни черта пилот.

А божок такой прыткий, лихой,

рядом вертится, трясет бородой,

а потом вдруг опомнился, орет –

потерял он в бездне самолет.

 

 

* * *

Болела, стенами заткнулась,

а листья напрягали суетой,

и было мало у меня движенья

в отличие от листьев мельтешенья,

и чужд им был удел такой.

И балерины всколыхнули воздух,

а только что стояли в мастерской,

и страшно было им одно движенье,

но чудом изменивши положенье,

они бежали, предали покой.

Железно-каменная бездна их смущала,

но шли они, упрямые, на свет.

И сердце билось их пока несмело,

а тело гипсовое все кипело

и многих было старше на сто лет.

 

 

* * *

Я иногда ухожу, внешние звуки закрыв,

листья и голоса без сожаленья забыв.

Так лоскутом и лежу, в сырости тихо застыв.

Ну а с другой стороны, может быть, слезы текут.

«Вот бы тот рваный узор соединился опять», -

думает мелкий лоскут, к нитям неблизким стремясь.

Страшно и хочется вновь к линии прерванной встать,

так и приходится им разную жизнь представлять.

Чья-то иголка и нить вновь пришивают лоскут.

Кажется, сходится все, если тот шрам не считать.

 

 

* * *

Да, я знаю, это ненормально,

да, я знаю, в прошлом нету силы,

но ведут меня воспоминанья в город,

что давно покинул.

Он для тысяч неизвестен в мире

и поэтому не нужен вовсе,

но у них есть свой такой же

город, где когда-то их родили.

Не могу сказать, что грустно,

что прошла та жизнь и не вернется.

Я не знаю, как назвать то чувство.

Это, думаю, не сожаленье. Что же?

И поэтому я еду и не в настоящий город

и не в прошлый.

Просто к точке, из которой

жизнь пошла извилистой дорожкой.

 

 

* * *

Европа славит Бетанкур,

у нас в поселке ценят кур.

Как эти мысли примирить?

Да просто всем футбол любить.

 

 

* * *

Я и не закон и не судья –

если на ребенке чей-то груз,

почему допущено судьбой

мучимым до смерти быть?

Может быть, вину свою

сможет после детства осознать…

Просто тяжести такой

крохотному телу не понять.

 

 

Баба Нила

 

Пригнали трактор. С ЖКХ – рабочих,

массивная начальница – всех прочих.

Кричали и ворчали, уходили –

начальницу все изводили.

Прийдя на место, снова исчезали,

и так все повторялось два часа ли.

А смысл был приходить и уходить,

и трактор оставался выть.

И выглядело все тоскливо,

и выброшена жизнь была брезгливо.

Небрежно брошено белье и одеяла,

когда-то этим жизнь ее стояла.

Но годы шли, а голова отстала,

и время бабушку лечить настало.

Родня наследство быстро ухватила

и вскоре бабушку она забыла.

И чтобы память никогда не приходила,

продать квартиру та родня спешила.

Торг состоялся. Все отдали,

а мысли грустные не покидали.

И дверь лежала, и часы не били,

по платьям чьи-то сапоги ходили.

В глазницах окон грусти мне не видно

и рядом нету тех, кому обидно.

 

 

* * *

Опасная свежесть утра.

Позволено только дышать.

И трепетный взмах паутины

меня приглашает молчать.

 

Я смирно стою и утро,

собрав  сонных звуков суть,

натачивает их бесшумно,

чтоб в голову их воткнуть.

 

 

* * *

Серой, плотной шапкой нас накрыло.

Мы попались, словно тараканы.

Только что в траве сухой лежали,

а теперь в квартирный мрак упали.

В жизни стало меньше интереса,

все дороги в оспинах дождливых,

красок часть ушла и не вернулась,

мы сидим, в движеньях осторожны,

с вялыми от скуки головами,

с голосом, скореженным зевотой,

с ноющей спиною временами,

белым светом сразу недовольны,

в принципе, всегда им недовольны.

Ну а тема очень популярна

давностью, своей величиною,

всхлипом об одном и том же.

Может быть, ее отменим –

что терзаться смыслами такими?

В результате нескольких движений

мы внесем туда энтузиазма.

Вот я вижу – туча отползает

в сторону, робея перед чем-то.

Это тишина с клыками

примеряет место незаметно.

 

 

* * *

Это рай из коз, петухов, дворов,

где сарая щель держит пауков.

 

Это вой стрекоз, караваны мух,

там в дубах лежит пожилой пастух.

 

Это пыль в ноздрях и навозный зной,

босоногий скрип и осиный бой.

 

Там сошли с ума от жары слова,

наводненьем всем там грозит молва.

 

Я застряла здесь бездорожьем дней

и сижу, смотрю на обломки пней.

 

 

* * *

Так много слов по книгам разбежалось,

так много их в веках распределилось.

Уверенно стоят ответы давшие,

сомнением в душе – их не нашедшие.

Их сотни тысяч давят полки книжные,

на ком-то они – вечными вопросами,

а в ком-то вызывают страх, что все уйдем,

кому-то жить мешают, не дают поесть.

 

 

Июль

 

Июль, ну будь же человеком,

пройди по телу ты жарой.

Ты в горло дуешь только ветром –

кому от этого легко?

Ну ладно, вышел помидором

или колючим огурцом,

обглоданным тотчас ежами,

оплаканным соседским ртом.

От сока яблок скулы к брови

приблизились на сантиметр.

И вишни сок дает в стакане

недобрый, ядовитый всплеск.

А с юга в фирменном вагоне

везет интриги человек.

И с кожей черной гордо ходит,

купив у солнца вдалеке.

И взгляд презрительный бросает

на белых, что стоят в окне,

или застряли в грядке сада,

или запутались в белье.

 

 

Взгляд

 

Шла по вспоротой дороге,

красно-серые пласты

прогибались под подошвой

и визжали как кроты.

Вдруг в лесу смотрю телега

выплывает без коня,

из нее глаза съедают

с верху до низу меня.

И стоит старуха-стебель

обороной пелены,

и живет она от века

нашим страхом тишины.

Тишина немого взгляда

победила города,

оправдательное слово

умертвила навсегда.

 

 

Грузия – Осетия

 

Вот и рыкнуло войной –

Много тел без сердца власти.

И дохнуло тишиной

С зыбкой эйфорией счастья.

И распалась правда-ложь,

Разделившись на границах.

И трусливая любовь

Проявилася на лицах.

И особенно тепло

Оттого, что ты – хороший,

Выбирая невпопад,

Кто тебе всего дороже.

 

 

Крашу

 

А красить – даже не копать.

В саду в мозгах гуляя, ветер,

их очищает от забот,

и солнце в кость приятно метит.

А в доме тело в кабалу

дверей и косяков попало,

и вдохновение его

страну теней уже узнало.

Мозги, попавши в ацетон,

провисли тяжестью и злостью,

и кашель, вырываясь вон,

опять ко мне приходит в гости.

Во глубине моих мозгов

рычащий гнев уснул, наверно,

и все подробности дверей

мне суждено любить безмерно.

 

 

* * *

Сквозь дождь, наложенный на день

я в дом, завязанный словами,

вползла, а там и вкривь, и вкось

еще и люди залегали.

 

В квартирной нише комья слов

сидели, звуками безвкусны

и вялою рукой людей

не приводимы были в чувства.

 

А рядом краски глаз в ведре

застыл упрямо и лениво,

а в старом мусорном мешке

засохла клякса в целом криво.

 

Упавшей буквы след прошел,

проделав бреши в слое пыли.

Паук, сковав ее тотчас,

оставил в липкой паутине.

 

Но что-то дернулось внутри,

хотя из горла прямо в пятку,

из пятки в голову летя,

меня толкнуло по-порядку:

 

Сначала звуки в соль макнуть,

в себя втянуть их через глотку.

И букву искупать в ведре,

глаз положив на сковородку.

 

Тогда и счастие зальет.

И будут звуки с пирогами

сидеть в раскрашенном ведре

и чавкать сочными слогами.

22.07.2014

© Мирошниченко Г.Г., 2013