***

Мне страшно, что однажды не проснусь.

Мне страшно, что слаба и быстротечна,

Что будет день, когда я обманусь

На мысленном своем незримом вече.

Мне страшно, что обыденность права,

И что опять на всех не хватит чуда.

Мне страшно, когда глупая молва

Пьет ненависть из черного сосуда.

Когда мечту, как письма, на клочки,

Бунтуя против истины вчерашней,

Когда уходят в небо чудаки –

О, люди, разве вам тогда не страшно?!..

Не страшно приходить незрячим в дом,

В котором ждут и верят во спасенье,

Где белый хлеб за праздничным столом

Горчит от осознания прозренья?!

А я – боюсь… И вечен этот страх,

В обычность не дающий возвратиться

И бьющийся в непонятых стихах

Израненной, но непокорной птицей!

***

Вдох. Закусив удила,

Век оголтелый над пропастью.

Рубят мечты и дела

Снежно-небесные лопасти.

Выдох. И новый отсчет.

Старая эра на финише.

Рвутся в последний полет

Будущий гений и нынешний.

И на седьмом вираже,

Свет заменяя жестокостью,

Падают в небыль – уже! –

Сны и глобальные новости.

И не увидят потом,

Как – через ненависть серую –

Ангел с подбитым крылом

Шепчет отчаянно: «Верую…»

***

По ночам почему-то мне снится

Страшный город со словом «Война».

Обреченной, подстреленной птицей

Билась паника в хрупкость окна.

И предчувствием полнились вены,

Рассеченные напополам

Хлестким криком воздушной сирены:

– Это к нам!

                        – Это к нам!

                                   – Это к нам!

И бессильны холодные руки!

И наивно желание жить!

Рифмовали привычно разлуку

С непривычным глаголом «убить».

И сплетались изломанно нервы

С черноземом кровавой земли,

Чтобы вдруг – миллионный, не первый! –

Прошептал, задыхаясь: «Дошли…»

Это было… Далекие лица

Отмолила у смерти весна,

Только снится, как истина, снится

Страшный город

со словом

«Война»…

***

Вздохнуть и не поверить: «Я – дышу?!»

Упасть в бездонность солнечной купели

И осознать – о, Боже мой, пишу,

То, что поэты раньше не успели.

И - замереть из страха потерять

Святую нить, дарованную свыше,

Чтоб каждой строчкой трепетно взлетать

Незримым голубем с остроконечной крыши,

И по крупицам душу раздавать,

Дарить тепло безудержно и смело,

Чтобы потом кому-то написать

То, что и я когда-то не успела…

***

Благословенна ночь, дающая начало.

Я снова у черты. Опять до неба шаг.

Вонзает звездопад невидимое жало,

И яд стекает в сон, и вера – только знак.

Возничий не спешит: его нетленно время,

И ждут меня ключи от чьих-то лунных врат.

Я снова у черты. Опять вбираю семя,

Чтоб породить рассвет, распятый на закат.

Благословенна ночь! Исписана бумага.

В открытое окно – осколки бытия…

Я снова прожила стихи в пределах шага.

И только – как вина:

                        Была ли это я?..

***

Усталая осень уже не спешила

По хрупкому краю, предвидя разлуку.

Густым листопадом растратила силы,

Туманом связав неуемные звуки.

Бездомная осень скиталась прозреньем.

Рыдала ветрами. Молчала рябиной.

Ее не любили и без сожаленья

Толкали зонтами в дождливую спину.

Потом окликали и долго смотрели

Глазами далеких, забытых поэтов.

Деревья, сутулясь, привычно старели

С мечтами о будущем солнечном лете.

И небо тяжелое мраморно стыло.

И дни не спасали от грусти случайной.

…А светлая осень опять уходила

Непонятой нами, возвышенной тайной.

В ДОМЕ-МУЗЕЕ Н.В. ГОГОЛЯ

Уходят люди – как сны, как вёсны –

От нас, незрячих, в купели света.

Застыли стрелки на цифре «8»,

И слово «гений» – твоя примета.

Ах, бедный ангел! За гранью смерти,

Всегда живые, нетленны души.

И очень просто ответить: «Верьте!»,

И строчки ночью уже не душат.

И время – вечность. И всё – начало.

Глаза напротив совсем не строги…

Да только мало, ничтожно мало

Раздольной, русской, шальной тревоги!

Безумство первых, экстаз творенья

Там, у истоков, не смогут сбыться,

А значит, скоро наступит время,

И ты вернешься мятежной птицей!

И будут вёсны. И будут книги.

Опять – прозренье и – осознанье.

Огонь на письмах.

Чернил вериги.

И тонкий профиль

                                   Далекой тайны.

НА КАРТИНУ Н. АЛЬТМАНА

«ПОРТРЕТ АННЫ АХМАТОВОЙ»

Снизошла.

            И сошла с портрета,

Разорвав желто-синий плен –

Откровенье, прохлада лета

Сквозь предчувствие перемен.

И стекали,

            Струились ткани,

И белела изящность рук,

По-ахматовски, чуть печально

Очертившая

полукруг.

«Ах, гордячка!» – иные скажут,

Уколовшись об эту стать.

Разве знают они, как в сажу

Мерно

            Втаптывают

                        Благодать?

Как уводят в безумье ночи?

Как родные глаза мертвы?

Как, унизив, толпа хохочет –

Те, что раньше всегда на «вы»,

А потом, облекая в бронзу,

Словно тени, опять вослед?..

Поздно, люди! Всё слишком поздно…

Только – краски. И смерти – нет!

***

                        «Я загадала: если найдет сердолик – поженимся.»-

                        из воспоминаний Марины Цветаевой.

 Откровение – в твердь квадрата.

Из гранита смыкаю слово.

Обнаженностью – бесновата.

Целомудренностью – сурова.

Руки, руки! Несите душу

Переполненным кубком страсти.

Я – гармонию не нарушу.

Я – у хаоса в черной пасти!

Отдавать, отдалять, разделяя.

Сердце бросить ненужным платьем.

Моя вера – сильнее стали!

Разве люди за это платят?!

Мои взгляды – воронья стая.

Что, прохожий, не замечаешь?

В ночь опять от себя убегаю,

Днем юродивость привечая,

Чтоб на миг, когда небо стынет,

Сердолик приласкать ладонью.

Пусть уже я не та Марина,

Но как истину – помню,

                                   Помню…

ВО ИМЯ?..

Необратимость – до конца

Усталой птицей.

Опять – лампадкою мерцать,

Опять – не спится.

А за окном – ночная клеть

Привычным пленом.

Опять – не выжить, не успеть,

Опять – по нервам.

И книга – зыбкий серафим

Ненужных строчек,

А мы – молчим, опять – молчим

Поодиночке.

И только рядом, за стеной,

На дне пелёнок,

Меж этим небом и землёй

Спит

            наш

                        ребёнок.